Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

Тут тело розовой севрюги,

Прекраснейшей из всех севрюг,

Висело, вытянувши руки,

Хвостом прицеплено на крюк.

Под ней кета пылала мясом,

Угри, подобные колбасам,

В копченой пышности и лени

Дымились, подогнув колени,

И среди них, как желтый клык,

Сиял на блюде царь-балык.

Сидит извозчик как на троне,

из ваты сделана броня,

и борода, как на иконе,

лежит, монетами звеня.

А бедный конь руками машет,

то вытянется, как налим,

то снова восемь ног сверкают

в его блестящем животе.

Н. В. Лесючевский резко критиковал творчество молодого Заболоцкого: «Он одинаково уродливо, одинаково издевательски изображает и советских служащих, и „дамочек“, и красную казарму, и красноармейцев, и нашу молодежь». И, как пример, приводил строки из «Столбцов»:

Потом пирует до отказу

В размахе жизни трудовой.

Гляди! Гляди! Он выпил квасу,

Он девок трогает рукой,

И вдруг, шагая через стол,

Садится прямо в комсомол.

Еще больший скандал вызвала футуристическая поэма «Торжество земледелия» (1931). На нее обрушился шквал критики. Заболоцкий задумывал показать в нём победу над дореволюционной жизнью простого крестьянина, который с приходом советской власти стал не только сам свободен, но и освободил от труда животных. Теперь крестьяне работали в поле не на лошадях, а смело управляли тракторами. Но многие посчитали это просто насмешкой над властью, ведь в стране полным ходом шла коллективизация со всеми ее ужасами. Наряду с не совсем понятными футуристическими строками в ней встречаются просто удивительные:

А душа пресветлой ручкой

Машет нам издалека.

Вся она как будто тучка,

Платье вроде как река.

Своими нежными глазами

Все глядит она, глядит,

А тело, съедено червями,

В черном домике лежит.

«Люди, – плачет, – что вы, люди!

Я такая же, как вы,

Только меньше стали груди

да прическа из травы.

Меня, милую, берите,

Скучно мне лежать одной.

Хоть со мной поговорите,

Поговорите хоть со мной!

Второй сборник «Стихотворения. 1926—1932», уже набранный в типографии, не был подписан в печать. Угрожающие политические обвинения в критических статьях всё более убеждали поэта, что ему не дадут утвердиться в поэзии со своим собственным, оригинальным направлением. Это породило у него разочарование и творческий спад во второй половине 1933-го года, 1934, 1935 годах.

Вот тут и пригодился жизненный принцип поэта – труд, труд и еще раз труд: «Надо работать и бороться за самих себя. Сколько неудач ещё впереди, сколько разочарований и сомнений! Но если в такие минуты человек поколеблется – песня его спета. Вера и упорство. Труд и честность.» И Николай Алексеевич продолжал трудиться.

В 1930 году Николай женился на молодой девушке Екатерине Клыковой, надо сказать, к большому удивлению своих приятелей, ведь он считался убежденным холостяком. Он всегда говорил, что никогда не женится, что «все бабы одинаковы», а семья – это обуза. С Катей Николай встречался долго, почти четыре года: присматривался к ней, испытывал, расставался, пока не убедился, что она и есть та единственная, с которой он хочет связать свою судьбу.

Девушку поразило письмо Заболоцкого, написанное в ноябре 1928 года: «Друг мой милый, родная моя девочка! Если Вы когда-нибудь полюбите меня, я сделаю все, чтобы Вы были счастливы.. Сегодня я окончательно понял, что за эти годы, если я кого и могу полюбить, то только Вас. Любовь моя безысходная, все теперь понял, без Вас – не жизнь. Прошу Вашей руки. Решайте. Когда хотите и как хотите».

Катя и не ожидала, что в душе Николая могут быть такие сильные чувства к ней, она-то давно для себя поняла, что любит его. И Катя ответила: «Да!». Через 2 года родился сын Никита, а в 1937 году дочь Наталья. Средства к существованию давала работа Заболоцкого в детской литературе – в 30-х годах он сотрудничал в журналах «Ёж» и «Чиж», которые курировал Самуил Маршак, писал стихи и прозу для детей (в том числе пересказал для детей «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле (1936).

Постепенно положение Заболоцкого в литературных кругах Ленинграда укреплялось. Многие стихи этого периода получили одобрительные отзывы, а в 1937 году вышла его книга, включающая семнадцать стихотворений («Вторая книга»). На рабочем столе Заболоцкого лежали начатые поэтическое переложение древнерусской поэмы «Слово о полку Игореве» и своя поэма «Осада Козельска», стихотворения и переводы с грузинского. Но наступившее благополучие было обманчивым, в один миг все переменилось..

***

19 марта 1938 года Заболоцкий был арестован и затем осуждён по делу об антисоветской пропаганде. В качестве обвинительного материала в его деле фигурировали злопыхательские критические статьи и клеветническая обзорная «рецензия» рапповца Николая Лесючевского. Он утверждал, что «творчество Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма». «Торжество земледелия» им было квалифицировано как «поэма, от первой до последней строчки, – грязный пасквиль брызжущего слюной ненависти врага… Только заклятый враг социализма, бешено ненавидящий советскую действительность, советский народ мог написать этот клеветнический, контрреволюционный, гнусный пасквиль».

Воспоминания Заболоцкого об аресте в «Истории моего заключения»:

«Начался допрос, который продолжался около четырех суток без перерыва. Вслед за первыми фразами послышались брань, крик, угрозы.. Первые дни меня не били, стараясь разложить меня морально и измотать физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом – сутки за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог более переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали.. По ходу допроса выяснялось, что НКВД пытается сколотить дело о некоей контрреволюционной писательской организации. Главой организации предполагалось сделать Н. С. Тихонова.

На четвертые сутки, в результате нервного напряжения, голода и бессонницы, я начал постепенно терять ясность рассудка..

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Наконец меня вытолкнули в другую комнату. Оглушенный ударом сзади, я упал, стал подниматься, но последовал второй удар – в лицо. Я потерял сознание. Очнулся я, захлебываясь от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки, и мне показалось, начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание. Едва я пришел в себя, как какие-то неизвестные мне парни поволокли меня по каменным коридорам тюрьмы, избивая меня и издеваясь над моей беззащитностью.. Когда сознание снова вернулось ко мне, я был уже в больнице для умалишенных..

Здесь меня держали, если я не ошибаюсь, около двух недель: сначала в буйном, потом в тихом отделениях. Состояние мое было тяжелое: я был потрясен и доведен до невменяемости, физически же измучен истязаниями, голодом и бессонницей.

Затем вернули в тюрьму и наконец в августе месяце я был вызван «с вещами» и переведен в «Кресты».. В начале октября мне было объявлено под расписку, что я приговорен Особым совещанием (т. е. без суда) к пяти годам лагерей «за троцкистскую контрреволюционную деятельность».

Несмотря на страшные тяготы тюремного заключения поэт был уверен, что «мы находимся в руках фашистов, которые под носом у нашей власти нашли способ уничтожать советских людей, действуя в самом центре советской карательной системы. Эту свою догадку я сообщил одному старому партийцу, сидевшему со мной, и с ужасом в глазах он сознался мне, что и сам думает то же, но не смеет никому заикнуться об этом. И действительно, чем иным могли мы объяснить все